Идём к самой тёмной сцене.
---
Галапиридол
(Повесть о форумном старце)
---
Часть четвёртая. Кульминация
«Гадание о мертвеце»
Если бога нет, то какой же я после этого капитан?
(Из черновиков)
---
После обеда Юрий Васильевич почувствовал странную лёгкость.
Не ту, бывает, когда выпьешь полстакана кефира и отпустит печень, а другую — тягучую, почти галлюцинаторную, будто сам Господь взял его за плечо и говорит: «Давай, Юра, скажи им всю правду. Всю, до конца. Про смерть».
Он открыл ноутбук.
Тема уже перекочевала из «Литературы» в «Пофилософствуем». Называлась — страшно сказать — «Кого бы вы взяли с собой в темницу?».
«Темница, — подумал Юрий Васильевич. — Это вам не палата №6. Темница — это когда без выхода. Без редактирования постов. Без кнопки „жалоба админу“. Сидишь и гадаешь, кто из соседей по нарам первый ударит, а кто — поделится последним сухарем».
Он пролистал ответы. «Григорий Р» написал что-то про Иисуса. «Блонди» — про пророков. «Conformist» промолчал, но поставил смайлик. А «Viktor 8» — этот старый колдун из Уфы — прислал фотографию. Странную. Чёрно-белую. На ней какой-то дед с тяжёлым взглядом сидел на лавочке в трусах и майке-алкоголичке.
Под фото было написано: «А это дегенерат на фото кто? Твоя смерть, дядя Витя?»
И Юрия Васильевича прорвало.
Он написал — быстро, почти без ошибок, словно сам Достоевский диктовал ему поверх плеча:
«Тебя задавит дедушка... если захочет... просто одной рукой уроет... и челюсти вставные не помогут... и колдовство твоё!»
Отправил. Замер.
В груди зажглось что-то горячее, пророческое. Он вдруг ясно, до рези в глазах, увидел Уфу. Дом дяди Вити — старый, панельный, с треснутой крышей. Внутри — пыль, запах кошачьей мочи и полбутылки корвалола. А на кухне — сам дядя Витя, лысый, с животом, который нависает над ремнём, и силится открыть консервную банку тупым ножом.
И тут — скрип половиц.
Кто-то входит.
Не человек.
Тот, кого дядя Витя когда-то обманул при продаже квартиры.
Или тот, кого он «отсосал», как сам же и написал в форумной перепалке.
Или просто — смерть. Костлявая, в кирзовых сапогах, с медицинской картой в руке.
— К дяде Вите пришли, — вслух сказал Юрий Васильевич и почему-то улыбнулся. — Всё. Амба. Готовься, Витя. Колдуны в ад идут.
Он хотел написать ещё — про то, как на Донбассе староверы рассказывали, что перед смертью грешник три дня мечется и видит всех, кого обидел. Но вместо этого набрал:
«Покайся, дорогой... я тебя прощаю...»
Потом, подумав, добавил:
«...но покайся. Ибо осталось тебе мало. Челюсти вставные погрыз, а душу не спас. Всё, кверти».
---
Ответ не заставил себя ждать.
«Ты, — написал дядя Витя, — миньетчик-фантазер. Садомазоминьетик Юра. А как твое фамилие природное?»
Юрий Васильевич замер. «Фамилие природное...» Он давно забыл, когда слышал эти слова. Лет двадцать назад, в донецком кришнаитском храме, его называли «Шьяма дас». А ещё раньше, в паспорте, была какая-то фамилия — советская, на «ов», скучная, как вата. Он её почти не помнил. Потому что с того дня, как он стал Духовным Учителем, старого Юры не стало. Остался только — голос. Ноутбук. Право судить.
Он не ответил дяде Вите про фамилию.
Вместо этого он открыл новую вкладку и начал искать картинку. Нашёл быстро: белый слонёнок, розовый, круглый, с добрыми глазами. Загрузил на «упмеи.ру», скопировал ссылку и вставил в пост:
«Я — слонёнок... дядь Вить... тайландский белый... меня убивать грех... не забывай это, драгоценный.»
Ему показалось, что это красивое завершение. Слонёнка не убивают. Слонёнка — жалеют. А слонёнок, в свою очередь, может жалеть всех. Даже колдунов.
---
Но форум уже кипел.
Пока он спорил с дядей Витей, «вывсеменябесите» выложила новый пост — про «отфотошопленные лица», про то, что «Лазовская будет костерить матом», и снова про галапиридол, но теперь уже кому-то другому:
«Я отлично вижу злобного тролля в твоём лице. Евлампия Русак видит то же. Поэтому и печень у тебя увеличивается...»
— У меня не увеличивается! — закричал Юрий Васильевич пустой комнате. — Мне профессор донецкий УЗИ делал! Пузырь мочевой, как у мальчика!
Он словно прорвался сквозь слова, сквозь года, сквозь всю эту помойную перепалку и вдруг сказал то, что хотел сказать на самом деле:
«Господи, прости мою душу грешную... не враг я Вам, Софья... и Патаеву не враг... и Вы Тэхи умная женщина и интересная собеседница... почти святая...»
И тут же, через строку — потому что боялся показаться слабым, потому что стыд — этот липкий, детский стыд из автобуса — поднялся снова:
«...но галапиридол хоть пейте в санатории... а то мозги ваши совсем улетели...»
---
Он откинулся на стул.
Экран слепил. Пальцы дрожали. Где-то в животе, под вторым подбородком, глухо ныло — то ли печень, то ли душа. Он не знал, что болит. Знал только одно: там, в Уфе, на другом конце провода, дядя Витя сейчас трясётся от злости и, может быть, впервые за десять лет испугался по-настоящему. Потому что правда — не в колдовстве, правда — в смерти. А смерть, о ней только так и надо говорить: через оскорбления, через картинки с хряками, через «прощаю» и «*тарантино*» в одном флаконе.
Юрий Васильевич закрыл глаза.
И увидел тётю Веру.
Она стояла в тёмном платке, с коронкой на зубе, и протягивала ему руку.
— Ты прости, Юра, — сказала она. — Что я умерла тогда. Что сын меня сдал. Что не успела… ничего не успела.
— Вера, — прошептал он, — это вы меня простите. За автобус. За мат. За то, что испугался на вас смотреть. Трус я. Учитель, а — трус.
— Все мы трусы, — сказала тётя Вера. — А теперь иди. Им нужен ты.
Она растаяла.
А в ноутбуке кто-то уже написал: «Юра, ты куда пропал? Помер, что ли?»
Юрий Васильевич открыл глаза, посмотрел на строку ответа, подышал минуту, выпил глоток холодного цикория — и напечатал:
«Я жив. Дети мои, я жив. И буду с вами до конца. Потому что никто, кроме меня, не скажет вам правду. Ни про Шиву. Ни про колдунов. Ни про доллар.»
За окном смеркалось.
И в этой предвечерней, киевской, переселенческой тьме форум горел своим неровным, воспалённым светом — как лампада в морге, где ещё не все умерли, но уже никто не дышит полной грудью.
---
Конец четвёртой части.
Продолжить «Развязкой: Пустота»?