Агапэ в час волка
Часть третья. Жирные задницы
1.
К осени 2023 года кухня окончательно превратилась в штаб.
Григорий больше не вставал из-за стола. Он спал на продавленном диване, который стоял в углу за холодильником — в той самой зоне мёртвого света, куда не доставала ни люстра, ни уличный фонарь. Просыпался, не открывая глаз, тянул руку к ноутбуку — и начинал.
Три монитора стали четырьмя. Четвёртый был самым маленьким, планшетного типа, и на нём постоянно горела карта: жёлтые зоны, красные стрелы, белые флажки — Григорий ставил их сам, после каждой сводки.
— Ты болен, — сказала ему дочь в телефонную трубку. Она больше не звонила — она кричала. — Ты посмотри на себя! Ты в зеркало-то хоть раз за месяц смотрелся?
— У нас зеркала в прихожей, — ответил Григорий, не отрываясь от клавиатуры. — Я в прихожую не хожу.
— А где ты спишь? На диване? Ты помнишь, где твоя спальня?
— Спальня — это лишнее пространство. Оно захламляет сознание.
— Папа, — дочь заплакала. — Ты с ума сошёл. Ты там, в своей… в своём… Ты же раньше был другим.
— Раньше я был глупее, — жёстко сказал Григорий. — Раньше я думал, что всё можно исправить словами. Смехом. Иронией. А теперь я знаю: нельзя. Всё можно исправить только…
— Чем? Войной?
— Порядком, — сказал он и повесил трубку.
Сразу после разговора ему захотелось написать что-нибудь едкое. Про «жирные задницы», про «детей Матвиенко на Теслах», про то, как Соловьёв паникует в прямом эфире, а потом улетает в свою итальянскую виллу.
Он написал.
Пост назывался «Мы должны за их жирные задницы» и разошёлся по форумам со скоростью лесного пожара. Его цитировали в телеграм-каналах. Его приводили как пример «мудрого гнева народа». Два блогера с жёлтыми галочками перепостили его с комментарием: «Вот как надо говорить!»
Григорий читал комментарии и чувствовал пустоту.
Ему не нужно было, чтобы его цитировали. Ему нужно было, чтобы его услышали. Не согласились — услышали. Но разница между этими словами оказалась слишком тонкой для интернета.
— Ты стал популярным, — сказал первый монитор. — Поздравляю.
— Пошёл ты, — ответил Григорий.
— А кто виноват? Сам хотел славы. Вот она — пришла. Слава провинциального злого гения. Ты теперь персонаж. Тебя знают. Любят. Ненавидят. Всё, как ты мечтал.
— Я не мечтал.
— Мечтал, — настаивал монитор. — Всегда мечтал. Просто боялся признаться. Ты хотел быть не просто «кем-то на форуме». Ты хотел быть голосом. И вот — ты голос. Голос тех, кто не может взять ипотеку. Голос тех, кто смотрит на Соловьёва и думает: «Ах ты, тварь». Голос тех, кто ждёт, когда их заметят.
— Перестань, — Григорий закрыл лицо руками. — Пожалуйста.
— Не перестану. Ты сам меня позвал. Я — твоя совесть, Гриша. Или амбиции. Или страх. Какая разница? Я здесь, чтобы напоминать тебе: ты мог быть другим. Ты мог молчать. Ты мог уехать. Ты мог заниматься внуками. А ты сидишь здесь, в своей крепости из гнева, и ждёшь, когда мир извинится.
Григорий поднял голову.
В комнате никого не было.
2.
В ту ночь ему приснился странный сон.
Он стоял на Красной площади. Но площадь была пустая — ни туристов, ни полиции, ни голубей. Только огромное зеркало вместо Спасской башни. И в зеркале — он сам. Но не один. Рядом с ним стояли они.
Шут — в модном свитере, с бокалом вина, насмешливый и лёгкий.
Пророк — в военной куртке, с воспалёнными глазами, сжимающий в руке распечатку поста «Я предупреждал».
Солдат — в камуфляже, молчаливый, страшный, сжимающий невидимый автомат.
И он сам — усталый, седой, в растянутой футболке и тапках на босу ногу.
— Ну и компания, — сказал Шут. — Куда идём?
— Сражаться, — сказал Пророк.
— Уничтожать, — сказал Солдат.
— Домой, — сказал старый Григорий.
Они посмотрели на него.
— Домой? — переспросил Шут. — А где твой дом? Здесь? На этом форуме? В этой стране, где ты гражданин второго сорта? Или там, где внук плачет с температурой, а ты не едешь, потому что боишься пропустить новую сводку?
Старый Григорий не ответил.
Он повернулся к зеркалу и шагнул в него.
Стекло обожгло лицо — холодное, липкое, как лёд на реке в октябре.
А когда он открыл глаза, то увидел телефон. На экране — пропущенный звонок от дочери, семь штук. И сообщение: «Папа, если ты не приедешь к завтрашнему утру, я вызову психиатрическую помощь. Это не шутка».
Григорий посмотрел на ноутбук. На мониторе горела тема «НОВОСТИ РОССИИ. #2». Непрочитанных комментариев — двести тридцать.
Он перевёл взгляд на телефон. На дочкино сообщение.
Потом — на икону Николая Угодника. Та смотрела с выражением не то укора, не то сожаления.
— Знаю, — сказал Григорий святому. — Знаю.
Он встал.
Шатнулся — ноги затекли, голова кружилась. Надел джинсы, свитер (хороший, тот самый, из 2019 года, который висел в шкафу нетронутый). Выключил все четыре монитора. Посмотрел на тихую комнату — и она показалась ему не штабом, а могилой.
Бункер аналитика умер.
Пора было выбираться.
3.
В автобусе он чувствовал себя контрабандистом.
Не потому, что вёз что-то запрещённое, а потому, что вёз себя — того себя, который привык сидеть в четырёх стенах и кричать в пустоту. На людях этот Григорий неуклюже мялся, боялся смотреть в глаза, проверял телефон каждые пять минут — не случилось ли чего?
Ничего не случалось.
Город за окном был обычным: супермаркеты, панельные девятиэтажки, женщины с колясками, мужчины с пивом. Там не было войны. Там не было «жирных задниц». Там были просто люди, которые жили, как умели.
— И что, — спросил он сам себя, — ты думал, они все стоят в очередях и ждут твоих постов? Нет им до тебя дела.
— Никакого, — согласился внутренний Шут. — И это обидно.
— Не обидно, — возразил Пророк. — Это закономерно. Мир не замечает пророков. Их замечают только через сто лет после смерти.
— Так ты умрёшь, — деловито сказал Солдат. — Или уже умер. Форумно — точно.
Григорий заткнул их всех и вышел на своей остановке.
Дом дочери был полон запахов. Борщ, пироги, кошачий корм, детский шампунь — всё смешалось в один густой, тёплый, почти телесный аромат. Внук сидел на полу, строил башню из кубиков. Увидел деда — и бросился на шею.
— Деда! Ты приехал! Ты научишь меня шахматам?
— Научу, — сказал Григорий. — Обязательно.
Он обнял внука. Крепко. Может быть, слишком крепко.
Дочь стояла в дверях кухни, сложив руки на груди. Не злая. Усталая. И чуть-чуть удивлённая.
— Ну что, — сказала она. — Вернулся блудный отец?
— Вернулся, — кивнул Григорий.
— И надолго?
Он хотел сказать: «На один день». Хотел соврать, что ему пора обратно — там новости, там комментарии, там он нужен.
Но вместо этого сказал:
— Навсегда.
Дочь не поверила. Но улыбнулась.
А вечером, когда все легли спать, Григорий сидел на кухне дочери — на чужой кухне, с чужой клеёнкой, чужими кружками — и смотрел на свой телефон.
Форум горел.
Сотни сообщений. Десятки тем. Тысячи гневных комментариев о том, что «они» опять сделали что-то не так, и «мы» должны ответить, и «почему никто не говорит правду».
Григорий открыл поле для нового сообщения.
Набрал: «Не пинайте меня за отсутствие. Живы будем — увидимся».
И выключил телефон.
Кухня дочери пахла пирогами и тишиной. Где-то за стенкой посапывал внук. Где-то в другой комнате — зять, которого Григорий так и не научился понимать.
Он сидел и смотрел в тёмное окно, за которым уже не было ни войны, ни пророков, ни солдат — только снег. Крупный, влажный, почти весенний.
Как в тот самый вечер в баре «Третья лыжа». Когда всё только начиналось.
---
Конец третьей части. Продолжение следует — «Агапэ» (2026)
