Межрелигиозный форум

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Межрелигиозный форум » Буддизм » Бродяги Дхармы.


Бродяги Дхармы.

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Рекомендую к прочтению книгу Джека Керуака "Бродяги Дхармы".

книгу сам лично прочитал на своей электронной читалке.

Характеристика
Сюжетная линия романа «Бродяги Дхармы» во многом является автобиографией самого автора, в которой ведётся описание событий, случившихся после написания книги «В дороге». В 1954 году тридцатидвухлетний Керуак открывает для себя буддизм и становится на путь просветления, что находит значительное отражение в последующем творчестве писателя. В романе «Бродяги Дхармы» Керуак исследует свои жизненные идеалы и отношения с людьми. Стремление к обретению своего сатори и приверженность главного героя к буддизму ясно описывается на протяжении всей сюжетной линии романа. Помимо религии, в книге затрагиваются такие темы, как альпинизм, велосипедный спорт, путешествие автостопом, самоубийство, оргии и прочие. В оригинальной манере описывается западное побережье США с его повседневной жизнью. Герои произведения во многом были вдохновлены образами родных и друзей Керуака. Первоначально автор задумывал использовать настоящие имена людей, с которых были списаны характерные особенности для героев его книг, однако эта идея активно отклонялась ранними издателями писателя. В романе Керуак предстаёт в образе одного из «бродяг Дхармы», Рэя Смита. Под именем Джефи воплощён образ друга автора, Гэри Снайдера. Также в книге используются образы таких людей, как Аллен Гинзберг, Кэссэди Нил, Филипп Уэйлен, Филипп Ламантиа и прочих.

Критика
В общей сложности, роман «Бродяги Дхармы» получил противоречивые отзывы критиков. Некоторыми рецензентами в произведении критиковалось отсутствие духовности и недостаток серьёзности. Рут Фаллер Сасаки[en] отмечала идеально списанный образ Гэри Снайдера, однако была недовольна образом Керуака, который, по её мнению, ничего не знал о буддизме. В целом она была впечатлена отдельными захватывающими моментами произведения, но замечала, что автор <в этом романе> совершенно не раскрывает своего таланта и страдает недостатком воображения. Снайдер же, напротив, поначалу очень тепло отзывался об этой книге, но в итоге упрекал автора в женоненавистнической интерпретации буддистского писания.

0

2

1

Как-то в полдень, в конце сентября 1955 года, вскочив на товарняк в Лос-Анджелесе, я забрался в «гондолу» — открытый полувагон и лег, подложив под голову рюкзак и закинув ногу на ногу, созерцать облака, а поезд катился на север в сторону Санта-Барбары. Поезд был местный, и я собирался провести ночь на пляже в Санта-Барбаре, а потом поймать либо наутро следующий местный до Сан-Луис-Обиспо, либо в семь вечера товарняк первого класса до самого Сан-Франциско. Где-то возле Камарильо, где сходил с ума и лечился Чарли Паркер, мы ушли на боковой путь, чтобы пропустить другой поезд; тут в мою гондолу забрался щуплый старый бродяжка и, кажется, удивился, найдя там меня. Он молча улегся в противоположном конце гондолы, лицом ко мне, подложив под голову свою жалкую котомку. С грохотом проломился по главному пути товарный на восток, дали свисток — сигнал к отправлению, и мы тронулись; стало холодно, ветер с моря понес клочья тумана на теплые долины побережья. После безуспешных попыток согреться, свернувшись и укутавшись на студеном железном полу, мы с бродяжкой, каждый в своем конце вагона, вскочили и принялись топать, прыгать и махать руками. Вскоре, в каком-то пристанционном городишке, наш поезд опять ушел на боковой путь, и я понял, что без пузыря токайского дальше сквозь холод и туман ехать нельзя.

— Последишь за вещами, пока я сбегаю за бутылкой?

— Давай.

Я спрыгнул через борт, перебежал через шоссе 101 к магазину и, кроме вина, купил еще хлеба и конфет. Бегом вернулся я к своему товарняку, которому оставалось еще минут пятнадцать до отправления. Было довольно тепло и солнечно, но день клонился к вечеру, скоро похолодает. Бродяжка сидел в своем углу, скрестив ноги, над скудной трапезой, состоящей из банки сардин. Я пожалел его, подошел и сказал:

— Как насчет винца, согреться? А может, хочешь хлеба с сыром к своим сардинкам?

— Давай. — Он говорил кротким, тихим, как бы глубоко запрятанным голоском, боясь или не желая обнаружиться. Сыр я купил три дня назад в Мехико, перед длинным дешевым автобусным рейсом через Закатекас — Дюранго — Чиуауа, две тысячи долгих миль до границы в Эль-Пасо. Он поел хлеба с сыром и выпил вина, с наслаждением и благодарностью. Я был рад. Я вспомнил строку из Алмазной Сутры: «Твори благо, не думая о благотворительности, ибо благотворительность, в конце концов, всего лишь слово». В те дни я был убежденным буддистом и ревностно относился к тому, что считал религиозным служением. С тех пор я стал лицемернее в своей болтовне, циничнее, вообще устал. Ибо стар стал и равнодушен... Но тогда я искренне верил в благотворительность, доброту, смирение, усердие, спокойное равновесие, мудрость и экстаз, и считал себя древним бхикку в современной одежде, странствующим по свету (обычно по огромной треугольной арке Нью-Йорк — Мехико — Сан-Франциско), дабы повернуть колесо Истинного Смысла, или Дхармы, и заслужить себе будущее Будды (Бодрствующего) и героя в Раю. Я еще не встретил Джефи Райдера, это предстояло мне на следующей неделе, и ничего не слышал о бродягах Дхармы, хотя сам я был тогда типичным бродягой Дхармы и считал себя религиозным странником. Старый бродяжка в гондоле подкрепил мою веру: согрелся от вина, разговорился и наконец извлек клочок бумаги с молитвой Святой Терезы, обещающей после смерти вернуться на землю с неба дождем из роз, навсегда, для всех живых существ.

— Откуда это у тебя? — спросил я.

— Да вырезал из одного журнала в читальне, в Лос-Анджелесе, пару лет назад. Я всегда ношу ее в собой.

— И читаешь в товарняках?

— Каждый день почти. — Он был немногословен и не стал распространяться насчет Святой Терезы, религии и собственной жизни. Бывают такие маленькие, тихие бродяжки, на которых никто особенно не обращает внимания, даже на скид-роу, в дешевом районе бедняков и бродяг, не говоря уже о главной улице. Погонится за ним полицейский — он припустит и исчезнет; и железнодорожная охрана в большом городе вряд ли заметит, как он, маленький, прячется в траве и, хоронясь в тени, вскакивает в товарный вагон. Когда я сказал ему, что следующей ночью собираюсь пересесть на «Зиппер», первоклассный товарняк, он сказал:

— А, на «полночный призрак».

— Это вы так «Зиппер» называете?

— Ты, небось, работал тут на железной дороге.

— Да, тормозным кондуктором в «Саут Пасифик».

— Ну, а у нас, у бродяг, он называется «полночный призрак»: сел в Лос-Анджелесе и до утра тебя не видно, пока не соскочишь в Сан-Франциско, скорость будь здоров.

— Восемьдесят миль в час по прямой, папаша.

— Это да, только больно холодно на побережье, к северу от Гавиоти и мимо Серфа.

— Серф, точно, а потом горы к югу от Маргариты.

— Маргаритка, да, сколько раз я на этом призраке ездил, не сосчитать.

— Сколько лет дома-то не был?

— Не сосчитать. Вообще-то я из Огайо.

0

3

Но поезд тронулся, вновь задул холодный ветер с туманом, и следующие полтора часа мы провели, изо всех сил стараясь не замерзнуть. Я то сворачивался калачиком и медитировал на тепле, истинном тепле Бога, пытаясь победить холод, то вскакивал, махал руками и ногами, пел. Бродяжка был терпеливее, он просто лежал, погруженный в горестные раздумья. Зубы мои стучали, губы посинели. Когда стемнело, мы с облегчением увидели знакомый контур гор Санта-Барбары; скоро остановимся и согреемся в теплой звездной ночи близ путей.

На перекрестке, спрыгнув из вагона, я распрощался с маленьким бродягой Святой Терезы и, прихватив свои одеяла, пошел ночевать на пляж, к подножию скалы, подальше от дороги, чтобы полиция не вычислила и не увезла меня отсюда. Я жарил сосиски на свежесрезанных заостренных палочках над углями большого костра, там же разогревал в жарких красных ямках банку бобов и банку макарон с сыром, пил свое давешнее вино и праздновал одну из чудеснейших ночей моей жизни. Забрел в воду, окунулся, постоял, глядя в великолепное ночное небо, на вселенную Авалокитешвары, вселенную десяти чудес, полную тьмы и алмазов, и говорю: «Ну вот, Рэй, осталось совсем чуть-чуть. Все опять получилось». Красота. В одних плавках, босиком, растрепанному, в красной тьме у костра — петь, прихлебывать винцо, сплевывать, прыгать, бегать — вот это жизнь. Свобода и одиночество в мягком песке пляжа, рядом вздыхает море, и теплые девственные фаллопиевы звезды отражаются, мерцая, в спокойных водах дальнего протока. А если банки так раскалились, что их голыми руками не возьмешь, тут как нельзя лучше пригодятся старые железнодорожные рукавицы. Пока еда остывает, я наслаждаюсь вином и размышлениями. Сижу, скрестив ноги, на песке и думаю о своей жизни. Вот была жизнь, ну и что? «Что ждет меня впереди?»

Но тут вино возбудило аппетит, и пришлось наброситься на сосиски, скусывая их прямо с палочки, хрум-хрум, и углубиться в содержимое двух вкусных банок при помощи старой походной ложки, выуживая жирные куски свинины с бобами, или макароны с горячим острым соусом и, может быть, щепоткой морского песка. «Интересно, — думаю, — сколько песчинок на этом пляже? Наверно, столько же, сколько звезд на небе!» (хрум-хрум); в таком случае, «Сколько же было людей, или лучше, сколько было живых существ за эту меньшую часть безначального времени? У-у, тут уж, наверно, придется сосчитать все песчинки на этом пляже и на всех звездах небесных, в каждом из десяти тысяч великих хиликосмов, это, значит, будет сколько же песчинок? никакая ЭВМ не сосчитает, и счетная машина Берроуза тоже вряд ли, нет, ребята, я не знаю» (глоток вина) «не знаю, но должно выйти не меньше пары раз по надцать триллионов секстильонов неизвестное невозможное несчетное количество роз, которыми Святая Тереза и тот славный старичок осыпают сейчас твою голову, а также лилий».

Покончив с едой, я утер губы красной банданой, вымыл в соленом море посуду, присыпал песочком, побродил вокруг, потом вытер, сложил, убрал старушку ложку в просоленный рюкзак, завернулся в одеяло и заснул хорошим заслуженным сном. Среди ночи вдруг — «А?! Где я, что за девчонки играют в баскетбол вечности в старом доме моей жизни, пожар, горим?» — но это всего лишь стремительный шорох подбирающегося к изголовью прилива.

«Словно раковина, буду стар я и тверд», — засыпаю, и снится мне, будто во сне я израсходовал на дыхание три куска хлеба... О бедный мозг человека, о человек, одинокий в песках, и Бог смотрит сверху с внимательной, я бы сказал, улыбкой... Мне приснился прежний наш дом в Новой Англии, и как мои котята пытаются пройти со мной тысячи миль через всю Америку, и мама с котомкой за спиной, и отец, бегущий за неуловимым призрачным поездом, а на сером рассвете я проснулся опять, увидел рассвет, хмыкнул (потому что засек мгновенную смену всего горизонта, будто рабочий сцены поспешил вернуть его на место, чтобы убедить меня в реальности декорации), повернулся на другой бок и заснул опять. «Все едино», — услышал я свой голос в пустоте, которая во сне чрезвычайно соблазнительна.

0

4

Книгу всё-таки рекомендую читать.

0


Вы здесь » Межрелигиозный форум » Буддизм » Бродяги Дхармы.