ну уж знаешь, вам бы все оправдание найти...

Пришел из ресторана "Три сестры", манты, хычины и пиво, объелся по квертичному. Узнал что такое хычины, оказалось лепешка с начинкой

А. БАХАИ твой умер ведь?...даже Кришну убил охотник один.. ты знаешь, как убили Кришну?

Я тоже заболел горной болезнью, все теперь могут сказать: не все коту масленица. Теперь понял почему у альпинистов силы пропадают на высоте. На той высоте где я был у альпинистов есть домики для адаптации.
Скриншоты с видео 'экшн камеры на шлеме GoPro

Отредактировано conformist (15.05.26 01:00)

Может попаду в ликарню?...пойду мож пешком.. 2.5км примерно идти отсюда...потом на 820 маршрутку и на индустр.мост.  там детский сад мий...диточки там очень малэсэньки...5 летние.. шахматы...45минут работать...в 10.30...эх время...

@Григорий Р
Оцените рассказик

https://uucyc.liveforums.ru/viewtopic.p … =37#p70369

#1814

.

---

«Le Verbe et le Désir»

Слово и желание

I

Было около семи часов вечера, когда они встретились в этой прокуренной кухне, пропахшей кислой капустой, махоркой и ещё чем-то давним, спёртым — как дыхание человека, который давно никого не обнимал. Летний вечер медленно вползал в низкое окно, и комары уже начинали свою бесконечную жалобную пляску вокруг единственной лампочки под потолком.

«Человек страдает — и тут же придумывает смысл, чтобы не сойти с ума», — подумал Григорий, глядя на Илью. Но ничего не сказал.

Он сидел на табурете, широко расставив колени. Его тяжёлые руки в мозолях лежали на столе — странно, почти неуместно, будто он боялся, что, если уберёт их, стул упадёт или стена рухнет. Пот катился по его виску, и он не вытирал его. Он смотрел на Илью, и во взгляде его была та спокойная, жестокая усталость человека, который пережил войну, похороны и предательство и больше не ждёт от жизни ничего, кроме покоя.

«Всякая жизнь есть страдание, но самая мучительная форма — это жизнь, которая пытается отрицать самое себя», — вспомнилось ему из Шопенгауэра, прочитанного ещё в институте, когда он верил, что книги могут заменить женщину.

Илья был худ. Он сидел напротив, втиснутый в свой серый шарф, который казался лишним в этой духоте. Перед ним лежали бумаги — папки, схемы, греческие буквы, всё это шелестело, когда он переворачивал лист, нервно, как птица, которая забилась в клетку и ищет выход. Его пальцы были длинными и чистыми — совсем не такими, как у Григория. Пальцы философа, который никогда не держал лопаты.

«Тот, кто не умеет владеть своим телом, начинает владеть чужими мыслями», — подумал Григорий.

— Вы не понимаете, — говорил Илья, и голос его был тонок. — Слово не нуждается в том, чтобы быть личностью. Оно есть закон. Порядок. Система.

— Система? — переспросил Григорий. Он говорил медленно, почти лениво, но слышно было — он сдерживается. — А ты поцеловать систему можешь? Или она тебя? Нет, ты книгу целуешь. А это, брат, не женщина.

Илья покраснел. На его бледных щеках выступили два пятна, и в этот момент он стал похож на семинариста, которого застали за чтением запрещённого романа.

— Любовь к Слову выше плотской любви, — выдавил он.

— Плотской, — повторил Григорий с какой-то странной, тягучей усмешкой. — А ты знаешь, что такое плотская? Ты хоть раз женщину обнимал по-настоящему? Не мыслью, а вот так, чтобы кости хрустнули?

«Любовь — это та ловушка, в которую природа заманивает двух людей, чтобы потом равнодушно смотреть, как они пожирают друг друга», — подумал Григорий, но не сказал. Только усмехнулся.

Илья отвернулся к окну, за которым уже ничего не было видно, и только чёрный силуэт кота маячил на подоконнике — он пришёл неизвестно когда, сел и смотрел на них, прищурившись, как старый нотариус, которого ничем не удивишь.

— Ну вот, — сказал Григорий. — Кот и то понимает, о чём речь. А ты — нет.

«Человек — единственное животное, которое стыдится своего естества. И за это природа наказывает его бессонницей и Гомером», — промелькнуло в голове Ильи, но он тоже промолчал.

II

Она появилась без стука, как будто весь вечер стояла за дверью и ждала этой минуты. Дверь открылась, и Эли вошла — легко, тихо, так, что сразу стало тесно в маленькой кухне, хотя места, казалось, было достаточно.

Она была невысокой, но в её фигуре, в её движениях чувствовалась та природная, совершенная соразмерность, которая волнует мужчин больше, чем открытая красота. Короткая юбка открывала колени — круглые, гладкие, как у подростка, но в них уже чувствовалось что-то другое, зрелое, обещающее. Грудь её угадывалась под тонкой тканью кофточки — не вызывающе, но так, что невозможно было не заметить. Она держала в руке маленький рюкзачок, кожаный, поношенный, и улыбалась той неполной, чуть виноватой улыбкой женщины, которая только что от кого-то ушла и не знает, куда себя деть.

«В каждом женском движении есть обещание, которое мужчина читает как приговор», — подумал Григорий, чувствуя, как теплеет в груди.

— Извините, — сказала она. — Дверь была открыта. Я думала, здесь кто-то есть.

Григорий молчал. Он смотрел на неё, и в его взгляде появилось что-то новое — не удивление, нет, скорее любопытство, которое он сам не мог объяснить. Он переложил гантелю с места на место, будто она мешала ему видеть.

Илья поднял голову. Его ноздри раздулись — он втянул запах её духов, дешёвых, цветочных, и этот запах смешался с запахом картошки и керосина, и получилось что-то смутное, почти неприличное.

«Чем больше мужчина боится плоти, тем сильнее она его притягивает. Аскетизм — это самая изощрённая форма обжорства», — пронеслось в голове Ильи. Он стиснул пальцы, чтобы не протянуть руку.

— Вы пришли… — начал он. — Вы пришли как раз вовремя, чтобы увидеть, как два человека не могут договориться об очевидном.

— Об очевидном? — переспросила Эли. Она села, поправила юбку, и это движение было таким естественным, таким женским, что Григорий на мгновение зажмурился.

— О том, что Бог не личность, — сказал Илья. — Он — Слово. Система. Порядок.

— Ах вот оно что, — сказала Эли. Она взяла со стола лепёшку, которую принёс Юра — тот сидел на лавке у печки, смотрел на неё и всё крестился мелко-мелко, как будто увидел видение. — Вы спорите о том, можно ли любить книгу. Мужчины всегда спорят о том, что можно любить, вместо того чтобы просто любить.

«Женщина права даже тогда, когда ошибается. У неё нет истины — у неё есть только жизнь, а жизнь всегда права перед мёртвой истиной», — подумал Григорий, чувствуя, как эта маленькая фраза переворачивает в нём что-то давно забытое.

— А вы, — спросила Эли, поворачиваясь к Илье всем корпусом, — вы когда-нибудь любили? Не книгу, не слово, а человека? Чтобы сердце болело, когда он уходит. Чтобы хотелось умереть, если его нет?

Илья молчал. Его кадык дёрнулся, но он ничего не сказал. Он вспомнил вдруг строку из Ницше, выученную когда-то: «Ты идёшь к женщине? Не забудь плетку». И ужаснулся этой мысли.

— Я думаю, нет, — сказала Эли. — Вы даже кота не умеете гладить. Правда, Глагол Бара?

Кот поднял голову на своё имя и медленно, с достоинством, перешагнул через бумаги Ильи, прошёл по столу, оставляя рыжие шерстинки на схемах, и прыгнул к ней на колени.

— Вот видите, — сказала Эли, поглаживая кота. Её рука скользила по его спине медленно, чувственно, и Григорий заметил, как Илья смотрит на эту руку. Как зачарованный. Как человек, который увидел воду после многих дней в пустыне.

«В каждом прикосновении женщины к чему-то живому мужчина видит прикосновение к себе. И ревнует. Даже к коту», — подумал Григорий.

Она подняла глаза. Встретилась взглядом с Ильёй. На секунду — всего на секунду — в этой душной, пропахшей потом и табаком кухне повисло что-то такое, что не передать словами. Может быть, это было желание. Может быть, просто любопытство. А может быть — та самая искра, о которой пишут в романах, но которая никогда не вспыхивает в жизни.

Илья протянул руку. Он не знал, зачем. Он просто протянул её — к коту, к её руке, к теплу, которое исходило от её тела. Кот не укусил. Но и не дался. Он замер, прижался к животу Эли, и её бёдра напряглись — чуть-чуть, почти незаметно.

— Не надо, — тихо сказала она. — Вы не умеете гладить. Вы отнимаете.

«Тот, кто слишком долго жил без женщины, начинает жить против женщины. Но это — та же зависимость, только с другим знаком», — подумал Илья, и ему стало стыдно.

III

Юра, старик, сидел у печки и плакал. Не от горя — от того, что не понимал. Почему все говорят о любви, но никто не может просто взять и погладить кота или женщину, не думая о том, правильно ли он это делает.

— Гриш, — сказал он, всхлипывая, — а я вчера сон видел… Будто я на облаке, а надо мной — Бог, и говорит: «Юра, а где чапати?» А я говорю: «Забыл, Господи». А он — как засмеется! И облако — трах — и я в огород, в крапиву.

Григорий не засмеялся. Он смотрел на Эли, на её ноги — она сидела, слегка раскинув их, и юбка задралась чуть выше колен. Свет лампы падал на её бёдра, и кожа там была золотистой, не загорелой — просто живой, тёплой, какой бывает кожа женщины, когда она счастлива или когда она очень хочет, чтобы её заметили.

«Ноги женщины — это первая глава её биографии. И последняя, которую мужчина способен прочесть без ошибок», — подумал Григорий, чувствуя, как теплеет в паху.

— Эли, — сказал он хрипло, — а вы замужем?

— Да, — сказала она. — А вы?

Он усмехнулся.

— Женат был. Два раза. Обе ушли. Говорят, скучно со мной.

— А вы?

— Я не скучаю, — сказал Григорий. — Я злюсь. Но это, наверное, одно и то же.

«Скука — это гнев слабых. А гнев — это скука сильных. И то и другое — не любовь», — подумал он.

Эли встала. Кот спрыгнул на пол. Она поправила юбку — движение, от которого у Григория пересохло в горле.

— Мне пора, — сказала она.

— Почему? — спросил Илья. Он тоже встал, и его голос сорвался на неожиданно низкую ноту. — Вы только пришли.

— Потому что, если я останусь, ничего не изменится, — сказала Эли. — Вы будете спорить о Боге, а я буду сидеть и слушать. А потом мы разойдёмся, и каждый останется один. Я лучше сейчас уйду, чтобы остаться одной там, где я хочу.

«Женщина уходит не потому, что её не любят. А потому, что поняла: её любят не так, как она хочет», — подумал Григорий, но ничего не сказал.

Она взяла свой рюкзак, подошла к двери. На пороге обернулась.

— Глагол Бара, — сказала она коту. — Ты — единственный здесь, кто знает, что такое любовь. Потому что ты не думаешь. Ты просто трёшься и мурлычешь.

«Животные не мучаются вопросом о смысле жизни. У них есть сама жизнь. Мы же, люди, променяли жизнь на вопрос», — подумал Илья, глядя на кота.

Кот посмотрел на неё. И, может быть, это показалось, но он чуть заметно кивнул.

Она вышла. Дверь закрылась не сразу — сквозняк приоткрыл её снова, и полоса света легла на пол, узкая, дрожащая, как луч карманного фонарика, когда кто-то идёт в темноте и боится упасть.

IV

Григорий долго сидел молча. Потом взял гантелю, поднял её, опустил. Раз, другой, третий.

— Ушла, — сказал он.

— Ушла, — повторил Илья.

— А вы, Илья, — спросил Григорий, не глядя на него, — вы хоть поняли, что это было?

— Я понял, — сказал Илья. — Это был вызов.

— Нет, — сказал Григорий. — Это было предложение. А вы его не приняли. Потому что вы боитесь. Вы всю жизнь боитесь живого.

«Человек, который бежит от желания, бежит от жизни. А тот, кто бежит от жизни, кончает тем, что начинает обнимать книгу. И называет это любовью», — подумал Григорий, но не сказал. Только тяжело вздохнул.

Илья не ответил. Он собрал свои бумаги, сложил их в папку, застегнул клапан. Кот сидел у порога и смотрел в темноту. Илья подошёл к нему, наклонился, протянул руку.

Кот не отпрянул. Он понюхал пальцы — длинные, бледные, влажные от испарины. И — лизнул. Один раз. Кончиком языка, шершавым, как наждак.

Илья замер. Его глаза вдруг стали мокрыми — может быть, от усталости, может быть, от чего-то другого.

— Глагол Бара, — сказал он тихо. — Ты…

— Что? — спросил Григорий.

— Ничего, — сказал Илья. — Я ничего не могу сказать. «Когда человек находит то, что искал всю жизнь, он обычно понимает, что искал не то».

Он встал, поправил шарф, толкнул дверь и вышел.

V

В кухне остались Григорий, Юра и кот. Юра достал из папки последнюю лепёшку, перекрестился и съел. Кот подошёл к миске — пустой. Посмотрел на Григория.

— Знаю, — сказал Григорий. — Сейчас.

Он налил воды, поставил на пол. Кот начал пить, неторопливо, чувствуя своё кошачье достоинство.

— Эх, — сказал Григорий в потолок, где догорала лампочка. — Хорошая женщина была. Сразу видно — горячая.

Юра икнул.

— Ты про что, Гриш?

— А ни про что, — сказал Григорий. — Так. Взгрустнулось.

Он вышел на крыльцо, достал папиросу, закурил. В темноте, где-то у калитки, ещё мелькал белый краешек юбки — или показалось. Она ушла. Навсегда. А может, только на этот вечер.

«Женщина никогда не уходит навсегда. Она уходит только до тех пор, пока мужчина не перестанет её ждать. А когда перестаёт — возвращается. Но он уже не ждёт. Это называется жизнь», — подумал Григорий.

Кот вышел следом, сел на ступеньку, начал умываться. Григорий посмотрел на него, потом на звёзды — они были крупные, низкие, почти как женские соски в старости, когда нет уже ни молока, ни красоты, а только память о том, как когда-то кто-то брал их в рот.

— Пойдём, — сказал Григорий коту. — Не дождёмся мы её больше.

Кот не ответил. Он знал, что это неправда. Они всегда возвращаются. Хотя бы во сне. Хотя бы запахом. Хотя бы тем, что однажды, много лет спустя, какой-то мужчина, который никогда не умел любить, вдруг поймёт — и будет поздно.

«Человек — единственное животное, которое умеет ждать. И единственное, для кого ожидание становится смыслом. В этом его величие. И его проклятие», — подумал Григорий, затянулся, выдохнул дым в чёрное небо.

Звезды не ответили. Они никогда не отвечают. Они только смотрят — равнодушно, древне, как будто всё это уже было миллион раз. Как будто этот вечер, эта кухня, эта женщина, эти споры — не больше, чем одна миллиардная доля их бесконечной, холодной, совершенно безличной вечности.

«Бог, которого создал Илья, молчит. Бог, которого ищет Юра, плачет. А Бог, которого мы потеряли, не говорит ни слова. Потому что он — не слово. Он — молчание, в котором мы могли бы встретиться. Если бы перестали говорить».

Григорий бросил папиросу, растоптал её ногой.

— Пойдём, кот, спать. Завтра картошку копать.

Кот встал, потянулся, пошёл за ним. И в темноте, где-то на крыше, завела свою бесконечную песню одинокая птица. И в этой песне не было слов. Только желание. Только тоска. Только то, что сильнее всех философий и всех религий — жизнь, которая продолжается, несмотря ни на что.

Конец.